 |
|
Родился 19 апреля 1971 г. в Ташкенте. Поэт, прозаик, переводчик, критик, эссеист. Лауреат премии журнала «Октябрь» (2004), Русской премии (2005) и премии «Триумф» (2006). Один из основателей объединения «Ташкентская поэтическая школа», альманаха «Малый шелковый путь» и Ташкентского открытого фестиваля поэзии. Участник шести Ташкентских открытых фестивалей поэзии (2001, 2002, 2003, 2005, 2006, 2008). Стихи, проза, переводы, эссе и критика публиковались в журналах «Звезда Востока», «Восток свыше» (Узбекистан), «Новый мир», «Арион», «Звезда», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Новая Юность» (Россия), «Интерпоэзия» (США), «Книголюб» (Казахстан), «СП» (Украина), антологии «Анор/Гранат» (М., 2009) и др. Сборник стихов: «Псалмы и наброски» (М., 2003), «Пейзаж с отрезанным ухом» (М., 2008). Книги прозы: «Ташкентский роман» (СПб., 2006), «Ночь коротка» (М., 2008). Живет в Ташкенте.Я стою среди песка: я в тисках песка; мне б холодного глотка – гладкого глотка! я рукою награжден, легкою рукой – пять стеблей растут на ней, и такие пять стеблей – на руке другой держат чучело воды – глиняный кувшин; на губах – соленый клей, и такой соленый клей – на губах мужчин. Мы прошли в соленой мгле, пыль была столбом, ползал ветер по земле, ерзая горбом: карлик-ветер, злой-презлой, медной заметал метлой: пыль ложилась на быков, и песок – на псов. ... я стою среди песка: как вода близка; псы бегут, как облака, чудится река. Я при тебе стесняюсь плакать, А в одиночку – не могу; Я на тебя настроюсь загодь, А отвечаю, как врагу. Прости мое противоречье, И отпусти его, как грех: Ведь я в такой любви замечен, Какой хватило бы на всех. Меня оправдывают хором И пациенты, и врачи, – Но я предчувствую, что скоро Я разделю судьбу свечи: Не в том, что гасну я от ветра И таю в собственном огне, – А в том, что там, где много света, Никто не вспомнит обо мне. Снова материк идет на дно; Он веками – то всплывет, то тонет; В воду превращается вино, Погружаясь в первозданный омут. Внешне все – привычной чередой: Строятся базары и палестры. Все на месте. Только под водой. Под водой всему найдется место. Те, кто сверху, ждут от нас вестей, Кислород в посылках присылая. Я уже на шеях у детей Тоненькие жабры замечаю. В бесконечный шар слепились дни Погруженья нашей Атлантиды. Только Ты, Богиня, не тони; Не исчезни в пене, Афродита! Родогуна, Девочка с веслом, С персиками, неженка на шаре – Как тебя, туристку, занесло На подводном торговать базаре? Для чего ты с нами делишь хлеб И сырое ложе согреваешь? За тобой несется пенный шлейф, Это ты, взрослея, убываешь. Подожди - увидим небосвод, Звезд восход, оливу в клюве птицы: Материк на час еще всплывет, Чтобы на столетья погрузиться. (1) Я, ссыльный согдийский чиновник, Живу на границе Китая; Я был каллиграф и любовник – О том, и о том вспоминаю; И помню я больше, чем знаю. Я нарды кладу на колени, Подарок любовницы первой. Нет: первый подарок последней – Походные нарды из кедра; Я их прикрываю от ветра. Напротив садится китаец, Пропитанный запахом чая: Он в нарды игрок и скиталец, И всё. Я, китайский не зная, Вино в толмачи нанимаю. (2) Твои вирши написаны кистью сухой, твоя мысль не впиталась в бумагу; Я читал бы всю ночь, но устали глаза; чая нет, чтобы сделать примочки. Если чашка пуста, я схожу за водой, только вытряхну мошек из фляги... Я читал бы всю ночь, но суха твоя кисть – и глаза, и гортань пересохли. (3) Пришло письмо из Ферганы. Из Ферганы. Пришло письмо – а в нем цветы, И слезы в нем. Обожжены мои персты его огнем. Пришло письмо из Ферганы, Издалека; А в нем – черешня отцвела, Цветет айва. Читал пока твои слова – глаза больны. Ко мне Наставник заходил Насчет письма. Себе я лютней помогал, Читая вслух. Ученый Друг сказал: «Весьма», и утешал. (4) Солнце в Деву перешло, Зазвучав уйгурской флейтой; Скоро плетью дождевой Из степей погонят лето. Одинокая Княжна Смотрит млечными глазами, Как жестокая луна Тянет осень на аркане. (5) Пришли сирийцы; книги принесли. Купил Платона за счет монастыря. (Один из них был юн и синеглаз – Храни Господь от гадкого греха). Читал Платона – скверный перевод, Но добрый почерк радует глаза. Монахи ропщут: «Что читаешь ты! И на Сирийца – помним, как смотрел!» Что мне сирийцы, если есть Платон… Но деньги за него я возмещу: Наймусь переводить стихи раджи, Хоть это гаже, чем содомский грех. Храни Господь от всякого греха. Дай глазу свет и уху – тишины; Пускай прельщает мудростью Платон – Он умер; я пока еще живу. 1. ...заперт в свою судьбу я умею гадать по морщинкам на лбу между ними читать как между строк и выращивать будущего траву на лазурную птицу ставить силок перебирать песок а ты царица рыжая – ты что умеешь? руки твои полны как реки – загадками без ключа на твоем столе пляшут хлеб да соль а в ручьях-речах – печаль я умею гадать и отгадывать и на дне ладоней видеть как сквозь песок прорастает радуга в кровеносных вся родных узелках я ведь тоже в твоих руках нет не заперт никто – свободны до слез ветер с места на место переносит стрекоз заскорузлый мой ерусалим ждет корабль твой из птичьих крыл загадки твои ладони твои присядем поговорим 2. загадка первая: что в этом страшном мире всего дороже? – я сказал: шиповник! что быть могло шиповника дороже когда слезясь он медные плоды до красноты надраивал, хороший, и с мастерами был на ты? вот царский куст застенчивый как школьник – шиповник чувств и радости шиповник загадка номер два: что в диком мире всего прекрасней? – я смеюсь: собака! язык – тюльпан, на лепестки камелий с изнанки – посмотри – похожи лапы что может быть прекраснее собаки когда у ног она твоих играет урча вскипая как взболтанный спрайт и замирает по команде кака когда бежит с тобою на прогулки и круглых голубей шугает булки загадка третья: в этом горьком мире что есть смешней всего? – я долго думал крутил всю ночь рулетку телефона проанкетировал двенадцать тысяч духов срывал звонков соседских тенорки под утро знал: всего смешней – любовь! не даром так идут ей колпаки и выглядят ее сынки отличниками школы для у.о. что может быть смешней ее когда в моей земле пропитанной слюной бомжей и стражей – жду тебя когда шумит шиповник за моей спиной – как человек горит живой? мой глупый соломон – мой самый глупый из всех царей земли кого мои когда-либо касались губы и глаз ласкал аквамарин – ты ни одной увы загадки... а впрочем лучше помоги с верблюдов снять мои манатки дары убогие мои 3. царапнет небо самолет и – тишина тишин лишь мед из солнца поздних сот к твоим губам спешит «есть время камни собирать есть время камни грызть» идет торжественный к концу царица, твой приезд вот жесть на кровлях как мацу ломая, ветер ест и запирают на ночь ЦУМ с чехлами для невест загадки кончились твои собаки и кусты мимо Театра Навои идешь по листьям ты с прозрачной свитой за спиной кто с флейтой кто с зурной с дарами – щедр соломон на сувениры, царь – «что в мире длительней всего?» «печаль, сестра, печаль» корабль подан запряжен кольцом грачиных стай царапнет небо самолет и – тишина тишин лишь слышно как асфальт течет вдоль неподвижных шин прошу – еще раз загадай созвонимся бывай 1. Шеба (Саба) – Царица Савская. 1. Так называлось место, где я жил, Так называлась жизнь моя в том месте; Одна из многочисленных вершин И предначертанных предместий. Оно рождало мысли о гнезде, О бездне – под гнездом – у изголовья; Но сберегалась птичия постель Одноименною горою. И я вселился в деревянный дом, Тут сразу хлынул дождь и стал октябрь, И ветер тормошил мое гнездо Неосторожными локтями. И журавли оставили насест, И в сумерках заглох их долгий зуммер; А в декабре сошел с ума сосед, Выл, поливал цветы и умер. Или не умер – я был далеко, Я в Токио, рождественском и плоском, Сгущенное от скорби молоко Цедил с фонариков чайковских. Под сказочным созвездьем Журавля Неоновые сны мутили воздух, Холодным ветром перья шевеля В неприбранных перед отлетом гнездах. 2. Мы рождество отметили вином; Я возвратился в стылые свояси, В меня вошел мой потемневший дом И в сердце мне уткнулся, словно в ясли. Он выглядел, как выглядит уют Без женщины, ребенка и собаки; Он зимовал, где не зимуют раки И где за рыбу их не выдают. Бездомный дом, забытое гнездо, Впитавшее греховный запах кофе, Он навалился всем своим крестом – Голгофского одной из местных копий. И сразу почему-то рассвело, Проснулся голод, вкус и обонянье, И из подушки выпало перо На псиною запахшее татами. Сквозь жалюзи струились миражи: Приезд детей, гуляние под снегом... Так называлось место, где я жил, Пока оттуда вскорости не съехал. 2. Журавлиная вершина (яп.), район в Иокогаме. итак ты сказала что контракт расторгнут а я ответил что я растроган январь окончен покрылся коркой потрогай а ты сказала что тебе так тесно в этом свитере пальто городе мире а я леплю облака из теста и вылепил уже четыре а ты-то считала что я растоптан что в горле не ком – а целая комната и я в ней старею как Пенелопа мужского рода а я хотя и был надорван как конверт в котором хранили чабрец перец буквы но все-таки остался добрым глупым поэтому спасибо тебе за время которое ты потратила на мое сердце я обещаю дать твое имя пятому облаку вылепленному из теста Заболевший кочевник становится жителем сел. Он подсолнух растит, поливая его из кумгана. И приметивши женщину, делает грудь колесом, Но в груди у него не о женщине темная рана: Снятся степи ему, костры, и длинные тени верблюдов, И тяжелое небо в тучах как в свежих курганах. Заболевший кочевник рождает здоровых детей; Но болезнь уже в генах змеей обжилась подколодной. И на сельское солнце смеется подсолнух-злодей, И кочевник пугается этой земли плодородной. Снятся степи ему, грызуны, и безбрачие буйных набегов. (Он прогонит детей в города, где воздух негодный). Заболевший кочевник, он в старость слепую свою, Постучится к своим сыновьям в городские ворота. И ему отопрут, и с балконов над ним запоют, И трескучая бритва коснется его подбородка. Сколько внуков! А кто там, на лошади? Правнук? … Убегай, мой малыш, в край над степью расстеленных радуг, Где от жгучего дыма костров дальнозорче глаза. Убегай, и пусть конь твой не вспомнит дорогу назад! … Заболевший кочевник в пустой телевизор глядит, Как в эфире прямом расцветает подсолнух-бандит И за чьей-то душой в небе войлочный ангел летит. |
|
  | |
