 |
|
Родился 2 ноября 1939 г. в Ташкенте. Поэт, переводчик, драматург, сценарист. Член Союза писателей Республики Узбекистан. Публикации в журналах «Звезда Востока» (Узбекистан), «Новый мир», «Юность», «Новая Волга», «Арион» (Россия), «Мегаполис Интернешнл» (США), «Книголюб» (Казахстан), «Иерусалимском журнале» (Израиль), альманахе «Малый шелковый путь», антологии «Анор/Гранат» (М., 2009) и др. Автор поэтических сборников «Велотреки» (1965), «Этюд» (1967), «Мгновение» (1969), «Стихи» (1977), «Далекие мосты» (1978), «Печать небосклона» (1982), «Короткая волна» (1983), «Невод» (1986), «Вольные сонеты» (1990), «Не плачь, дорога» (1997), «Прииск» (2000). Участник 2-го и 6-го Ташкентского открытого фестиваля поэзии (2002, 2008). Автор сценария художественных фильмов «Мой старший брат», «Дом под жарким солнцем», «Преступник и адвокаты» и др., а также 18 мультипликационных фильмов. В 2004 г. был удостоен звания «Народный поэт Узбекистана». Умер 14 октября 2009 г. в Ташкенте.Кого благодарить за радость и за боль, что жив еще во мне тот дворик голубой?.. Подъезды без дверей. В сирени все заборы. Я маме говорю: – Я дома буду скоро. Сорвется ветерок с крыла летучей мыши. Чердачное окно. Через него – на крышу. Чуть слышно прозвенит нагретое железо. Не бездна надо мной, а словно я над бездной. На свете ночи нет. Лишь сумерки наплыли. И звезды надо мной – на светлом голубые. С балкона слышу я: – Домой… Девятый час… – Сейчас, – я маме лгу. Я маме лгу: – Сейчас… …До гробовой доски с той крыши не уйти. Мне сорок… А на ней все нету девяти. Там вечная весна. Там время на приколе. Балкон и синева… И мама на балконе… Смертный толстяк и бессмертный Кощей сели на травку, глядят на ручей. Смертный толстяк уплетает при этом хлеб, да чеснок, да свиные котлеты. Око с усмешкой кося на соседа, смертный справляет победу обеда. Смертный жует. А бессмертный Кощей молча сидит да глядит на ручей. В долине меж Голгофой и Парнасом горят на солнце шлемы и кирасы. Не за любовь, о нет, не за любовь – за тернии и лавры льется кровь. Лишь Муза, словно только что из рая, идет себе, на дудочке играя. Глаза ее печальны и чисты. А две горы венчальные пусты. Приходит пора золотого пера. Любимая, осень стоит у двора. Стоит, осыпается. Завтра над ней проплачет последний косяк журавлей. На смену туманам придут холода. В дождях проливных поплывут города. Любимая, осень стоит у двора. У мистера Твистера денег гора. В моем же владенье мерцанье листвы. Перо золотое, бумага и Вы. Да на столе деревянном полна средь яблок осенних бутылка вина. …Осыплются дачи за городом шумным. Уже к ноябрю приготовлены шубы. И кто-то вам пишет письмо из Москвы. Конечно, конечно, уедете Вы. Вздыхаете к вечеру: – Как я устала. Как много листвы в эту осень опало. И все так печально. И все так нелепо. Что делать, любимый? Окончилось лето. Люблю я последние дни сентября. Скрипичным оркестром охваченный город. Люблю эту свежесть и ясность погоды. Природа спокойно уходит в себя. Уходит… Как мало уверены мы, что все возвратится к нам после зимы. В последних туманах скрипят флюгера. Любимая, осень стоит у двора. Она в догоранье короткого дня. Прощаньем овеяны кроны и лица. Все шепчет «прости» и не может проститься. И женщина горько целует меня. Прямого месяца лучина, мечети круглая стена. В развалах лип медоточивых не умолкает бедана. А под недвижною чинарой в пустой открытой чайхане худой старик у самовара лежит спокойно на спине. Сплетая тени над колодцем, струится юная лоза. И месяц через листья льется в его открытые глаза. А за далекою калиткой поет полночная струна. И сладко медом пахнут липы. И не смолкает бедана. Здесь и просторно, и высоко. И к чайхане на берегу сбегают мазанки поселка и замирают на бегу. Чайханщик горд самим собою. Постиг он звездные миры. Восходит в небо голубое зеленый свет от пиалы. Собака дремлет под навесом. И с вечной думой о земном, присев на корточки, невестка разводит дым под казаном. Здесь те же ниши, те же плошки. И в центре низкого стола ложится свежая лепешка. Она по-прежнему кругла. Все моей памяти знакомо. В снегу вершины. Этот быт. Калитка. Дворик. Номер дома. Лишь номер века позабыт. Восточной флейты зной и заунывность. Под солнцем бесконечный солончак. Тень ящерицы в трещину забилась, стоит верблюд с дремотою в очах. А за дувалом стон перепелиный, там все, как было создано творцом. На свой очаг, что вылеплен из глины, глядит старуха с глиняным лицом. Дом самодельный слеп и скособочен. Жара недвижна с четырех сторон. И замер на стене до самой ночи мой звездный знак – зеленый скорпион. Тоска покинутой деревни. На крыши падает зима. Кривые голые деревья. Пустые черные дома. Неслышный плач сожмет мне горло. Вот повод горькому вину. Сойду по скользкому пригорку, в колодец старый загляну. Дохнет в лицо чужая стужа, и обожжет ладони лед. Аукну, свистну – все впустую. Никто в колодце не живет. Скрипят разбитые ворота. В сугробах колышки оград. Лишь одинокая ворона шуршит крылом о снегопад. От северных угрюмых берегов тебя в тоске влечет неодолимо к моим горам, в зеленые долины, в сады под легкой тенью облаков. Летишь на плеск прохладный родников. А что как время все уже спалило, и только звон потрескавшейся глины ударит в глубину твоих зрачков? А что как сердцу милая душа сгорела и не стоит ни гроша? К чему тебе такая неизбежность? Оставь ее. Пусть будет далека. Уж лучше без нее тоска и нежность, чем с нею безнадежность и тоска. Меж знойными квадратами полей она легла до самого отрога – гудроновая старая дорога в тени пирамидальных тополей. Я в юности не раз ходил по ней с теодолитом и кривой треногой. Я пил айран в той мазанке убогой, где и теперь ни окон, ни дверей. Печальный край. Но именно отсюда я родом был, я родом есть и буду. Ау, Европа! Я не знаю Вас. Вдали орла безмолвное круженье. В зубах травинка. Соль у самых глаз. И горестно, и счастливо мгновенье. |
|
  | |
