 |
|
Родилась 4 ноября 1980 г. в Ташкенте. Редактор альманаха «Сегодня». С 2006 г. член Союза писателей Узбекистана. Стихи публиковались в журналах «Звезда Востока» (Узбекистан), «Книголюб» (Казахстан), «Новая Юность» (Россия), «Интерпоэзия» (США), альманахах «Преддверие», «Сегодня», антологии «Анор/Гранат» (М., 2009). Участник шести Ташкентских открытых фестивалей поэзии (2001, 2002, 2003, 2005, 2006, 2008), лауреат приза зрительских симпатий «Глиняная книга» 5-го Ташкентского открытого фестиваля поэзии. Живет в Ташкенте.Задеваешь ветку плечом – неумышленно, безучастно. Год спустя эта ветка еще продолжает качаться. Не теряется ничего. Всё – на счет. Всё подколют к делу. Каждый лишний шаг – разговор отдельный. Будто мало других причин, чтобы все покатилось к черту: от судьбы до тоски почти безотчетной. И живешь себе до поры, и подвоха не ждешь. А там уже разбегается вниз с горы первый камушек… Крик детей, рев машин, попса – шум, как в городе и должно быть. Но звуки и голоса заглушаются тишиной. Это знают птицы и те, кто ночами лежит без сна. Там, над крышами, в высоте – неизменная тишина. Глубже вслушайся, сам проверь: ничего не меняя в ней, весь наш гомон скользит – поверх. Тишина стоит в стороне. Ты ее не берешь в расчет – непонятна, мол, далека. А она сквозь тебя течет, как сквозь дудку из тростника. 1. Пускаюсь в дорогу – туда и обратно, как хоббит. Промозглое утро. Автобус никак не приходит. Туманно. Декабрь. Дед Мороз на рекламной растяжке. И тучи к земле прижимает их влажная тяжесть. И плавают птицы, крылом загребая в тумане, по ломтику неба, застрявшему между домами. 2. Плыву сквозь декабрь, раздвигая локтями недели. Под ребрами ноет. Простуда. Больничный. Безделье. Полгода болею. Полгода мне снится бессменно, как падает снег – невесомый, неспешный, блаженный, какого и быть-то не может на наших широтах… Худые деревья стоят под дождем, как сироты. 3. Ношу свою боль, как монету-медяшку в кармане. Орут друг на друга продрогшие мокрые майны. Асфальт перед праздником сплошь в мандариновых шкурках. Туман выгрызает тепло, забираясь под куртку. Исколотый палец прижат проспиртованной ваткой. Декабрь. Изучаю приметы его и повадки. 4. Почти Рождество. Беспонтово, и сыро, и серо. А старая сказка твердит про несбыточный север, про то, что зима – бубенцы, леденцы и олени. А дождь все никак не проходит. А я все болею… Мне снится, что впадина неба – глухая, пустая. И падает снег. И ложится на веки, не тая. Ни огонька, ни ангела окрест. И не уйти из этих гиблых мест. Когда по эту сторону небес ни до кого уже не достучаться, когда нет силы встать и сделать шаг и насмерть болью вспорота душа – тогда, мой господин, тебе решать, не моего ли то приметы часа. Быть милосердным, Господи, легко. Так отчего уверенной рукой ты удлиняешь путь нелепый мой и в новые меня швыряешь беды? Кто их запомнит? Все сгорит дотла. А от любви, что так звала и жгла, останется бесплотная зола да песенка, бродящая по свету. …но всюду мрак и нищета, поодиночке гаснут окна, чтоб не осталось ни черта, когда струна моя умолкнет, и провисают провода, и спотыкается строка… Щель сквозь года и города – и нас знобит на сквозняках. Но в этот ад, распад, разлад шагнув, в него бросаешь вдруг живое слово – наугад – как будто голубя из рук… К тебе воззвах – не то чтобы воззвах, а взгляд подняв к звезде, глядящей сверху в мое давно не мытое окно, живя на птичьих, в общем-то, правах на краешке неведомого века, я говорю. Я говорю давно. …Как минимум уснуть. И видеть сны. И я опять, наверно, повторяюсь, но здесь темно и рук не отогреть; и небеса, о господи, тесны и пройдены от края и до края; и стрелка в третью переходит треть; и если ты молчишь, то тишину заполнить нечем, кроме этой речи, убогой и ненужной никому. И я тяну свой шепот, как струну, во имя глупой веры человечьей, наверх – чтоб ты прислушался к нему. И – хватит. И, уже до тошноты уставшая от собственной же дури, выходит прочь. Глаза привычно щурит на утреннее солнце. От пустых дорог, от непривычной тишины рассветной – как над мертвыми песками – боль, растерявшись, сердце отпускает… И корабли – весь список – сожжены. Привычка жить вслепую, в долг на тлеющих подмостках буден, где боли хватит лишь на вдох – а выдоха уже не будет… В моем окне – одна звезда, и ту раскачивает ветром. Сырые строчки по листам накручивают километры – и выдыхаются к утру… Озноб и предрассветный холод… Я тоже встану на ветру, как в самый эпицентр раскола – туда, где нечего терять, где слово падает, как камень. Судьба шарахается вспять и можно брать ее руками. А что потом? Вокруг темно. Дрожит планета на орбите – безумное веретено и судеб спутанные нити… Обтекаемым рыбьим ли, птичьим телом раздвигая медленную среду, уходя из-под взгляда, из-под прицела уходя, не оглядываясь на ходу – на лету… Смотри – отрастают перья на плече, и манит уже, зовет – в высоту ли, Господи? – самый первый, – в глубину? – немыслимый мой полет… Тяжесть неба, лежащего на крыле, пригибает его к земле. Но упрямый, замедленный, плавный взмах, подминающий высоту под себя, возвращает крыло назад. Отражаясь, двоится в моих глазах эта птица, и путается в словах, что твержу на ходу. Небеса – ее. (А моя земля никогда не была моей). Что с того, что нам тяжесть одна дана? Я гляжу со дна. И глухая речь пропадает зря, не поспев за ней. Замирает в горле, дразня и зля. Как при взгляде сверху земля темна! Но отсюда – вдвойне темней. |
|
  | |
