 |
|
Родился
7 июля 1965 года в Фергане. Поэт, прозаик, эссеист. Закончил три курса филологического факультета Ферганского Государственного пединститута. В 1995 году редактировал прозу в журнале «Звезда Востока». Автор и руководитель сетевого проекта «Ферганское Сообщество в Рунете», учредитель и главный редактор Информационного Агентства «Фергана.Ру». Публикации в журналах «Звезда Востока», «Митином журнале», в антологиях и альманахах «24 поэта и 2 комиссара», «Так как», «Очень короткие тексты» и др. Живет в Москве.Мы рождаемся в трепете получеловеческой крови, как плоды в этих комнатах, где сухо и пусто: тонкие простыни, движение воздуха, влажные лица – быстрые, но сосредоточенные, как воздух!.. За окном, как всегда, весна, лето, начало утра или день, почти вчерашний, но чуть более заключенный в себя, утомленный полуденный зной. Едва ли не каждый шаг, завещанный прошлым, мы помним теперь, чтобы все повторить сначала, чтобы, став как будто смелее, уйти, повернувшись спиною, по дну раскаленного города, – так мы говорим, прощаясь, когда сгорает солнце. Говорим «тень», а подразумеваем лишь несколько пятнышек-листьев на рукаве, завернутом выше локтя. В час полуночный летит полусонный ворон. Тьма понуждает его ощущать крылами лучше, чем глазом иль ухом, ландшафт и город серый, с людьми, и людей со своими снами. С ними, как с нами, холодная трезвость ветра. Детские сказки, слепые ночные ласки не подчинились скупым указаньям метра. Ритм, невзирая на сухость, смывает краски. Пляшут в огне, как в припадке дурной погоды чертополох и репейник, и лавр хваленый. Время здесь только как шлюзы спускает воду. И желтый рассвет открывает листву в зеленом. Ясен твой взор, да и жест твой как прежде точен. В складках одежды пыльной – лицо скитальца. Что не бывает всегда, то бывает очень. И ветер ерошит камыш, как волосы – пальцы. послушай подумай хорошо подумай все назидательно говорили друг другу и ему прежде чем что-то задумаешь станешь делать а он им плотничать а они ведь неосторожный шаг в сторону это побег и при команде ложись ложись вместе с тем успеешь отдохнешь спокойный ритм ведь ничто от тебя не убежит и ничего не ищи чревато и в нужной книге не всегда хватает нужных страниц а он им во имя детей ваших ведь это так естественно казалось бы а они ему знаем все читали и сотворение человека 1, 26 и храм разрушить и за три дня построить и как сборщик податей против цезаря выступает но эти истории красивы и не про нас и об этом не думаем что чай с сахаром? а он кто заботится о плоти а они ну глупец и так далее ... и вот – конец зимы увяз в глухой трясине; слепое половодье на равнине разлеглось вплоть до пологих полынных холмов, все ближе подступающее к окнам домов, где полусонные селяне играют в карты, в лото, ведут нерасторопный разговор; их голоса едва ли восхитили б тебя из сумрачных, промозглых дней разлива; вне мебели и жестов посторонних две женщины сидят, полулежат на низком пуфике-диване, обняв друг другу ноги, вопрос тугой улыбкой обрамляя, забыв о времени, что телом подруги притворилось и недвижимо; их все же увлекает половодье – дурное это время, сплошная сырость, по лесу пройдешь – мокрятина и липкий мох, как в брюхе у того левиафана, который и снаружи окружен водой, как остров в дождь; а на холмах костры, что тучи отгоняют и запахи, и даже разговоры мужчин, засевших за пивным столом, играя; и стоит, шевельнувшись, фразу запустить в облет других, громоздких, ей предшествовавших фраз, так сразу тело начинает меркнуть; и стулья гладкие и темные столы изображают участие в твоих мучениях, и чувства словно сорваны с петель напором влаги; мужчины, впрочем, говорят о разном: политика футбольная война еда литература южный ветер коллекции посевы камыши починка лодки это половодье... последнее тем временем уводит двух женщин в сон они уже в воде как в мутном студне ловят неслышными губами мрак комочки слизи тину пену им водоросли облегают тело и терпкая вода сочится в кровь струится меж холмов и подступает к домам все ближе женщины лежат и пойма стылая – безбрежна лишь на взгляд... Старые фотографии мироточат. Похмельная завязь возвращается под Перголезе. Здесь только плакать вкруг простых вещей. Маисовый мальчик взводит кривую скулу, отстреливаясь игрой в прощание, смеется, жжет голые пятки о ступени портала; блекнет сухая лузга в уличной проседи; поигрывает золотой просфорой чернокожей суши близкая грань; недужит воспаленной изнанкой чердачная пропасть. Здесь – адажио – просто писать: «Камелия, верблюжья трава, дочь иезуита. Мои слабости выше моих сил». В объятиях пустыни скорость бессмысленна. Часть стремится стать больше целого и земля – пожирает бумагу. В самом деле, не сойти тебе с этого места, если ты не уйдешь, – от колыбельного присвиста большой жары, собачьих дней, гекзаметра общественного транспорта (забвение в траектории cабвея?). Здесь саргассовы пятна истории мерещат свою наготу, война занимается над холмами. Бремя заветное знойным стойбищам полчищ, и ноша – летящим, как встречному ветру в спину плевок дромомана, все сразу. Здесь облако остановилось. И зев долины зовом озончи1 надорван до зыбучего песка. 1. Призывающий к молитве (тюрк.) |
|
  | |
