 |
|
Родился 17 июня 1972 г. в Ташкенте. Поэт, переводчик. Один из основателей объединения «Ташкентская поэтическая школа», Ташкентского открытого фестиваля поэзии и альманаха «Малый шелковый путь». Составитель двуязычной антологии современной поэзии Узбекистана «Анор/Гранат» (М., 2009). Представитель группы «Поколение тридцатилетних». Участник 1-го, 2-го, 4-го, 5-го и 6-го Ташкентского открытого фестиваля поэзии (2001, 2002, 2005, 2006, 2008). Лауреат премии «Триумф» за 2001 год. Стихи и переводы публиковались в журналах «Звезда Востока» (Узбекистан), «Знамя», «Октябрь», «Арион», «Дружба народов», «Новый мир», «Новая Юность» (Россия), «Книголюб» (Казахстан), «Интерпоэзия» (США), альманахе «Малый шелковый путь» (Узбекистан), антологиях «10/30» (М., 2001), «Contemporary Russian poetry» (2008), «Анор/Гранат» (М., 2009) и др. Книги стихов «Червь» (СПб., 2000), «Офорты Орфея» (М., 2003), «Регулярный сад» (М., 2005), «Природа» (М., 2007). С 1995 г. живет в Москве....и чай простыл, и розовыми клецками под носом хитроумные казашки снуют, словами мыльными и плотскими вагон пожрать за рыбу и фисташки подныривают, шмыгают, сочатся, гниющими прихватывая деснами мой сон, мой сор, мой дом и домочадцев, мои пространства, ставшие мне тесными, мою любовь, мои плоды и замыслы, мой сай, мой рок, и мяту с ежевикой... И смуглый голос в ноздри бьет сквозь заросли: «Ты этого хотел – теперь живи-ка! Неси в себе, да не порвутся швы, настежь да не прольется капля тьмы ли, света... Ты выживешь, когда снесешь и это. Ты будешь вечным, если это выносишь». О кладбище, листвяный палимпсест, тутовая невыболтанность к лету!.. «Не вздумай поднимать с земли и есть то, что взошло на фосфоре скелетном», – так говорила мама. Я алкал напиться млечным соком шелкопряда. И сок подобно времени стекал по ликам измышленного распада. «Не то сулит беду, что тащим в рот, – я голос Деда под плитой услушал, – а то, что изо рта исходит. Вот тебе мой летний дар – бери и кушай!» Страж у ворот, свершающий намаз, вдруг похитрел сквозь бороду и – чудо! – два саженца проклюнулись из глаз, обрызгав тутом. Белым-белым тутом. Набрызгом вспучен подоконник. До утра жалюзи лупить – не хватит лупи: на балконе пыль времени и скорлупы прибита крупным хризолитом и медным Брукнером Восьмой… И с понедельника налита листва слюною и усьмой2 – отравленной и не пригодной ни для холста, ни для питья – но предназначенной природой для колокольного литья. Чтоб выдохом зеленоречья ресницам тяжести подлить – медоточивой – и предплечья дерев до выщерблин продлить в полу, где дюже накопилось хрустальных нот и шепотков; чтоб нам безумие приснилось фортепианных молотков... Чтоб ветви ближние стреножить – в хрусталь – до судороги скул, – и вымести, и подытожить в единый колокольный гул. ----------------- 1. «Долина яблок»: район в Ташкенте. 2. Растение; его соком женщины брови густят. ...И словари, и пышные стада рунических письмен – как это жалко оставить здесь, но старая служанка задраивает ставни – навсегда. Соседям презентует птиц, горшки с землей; уже никто не будет с хриплым почтеньем к мертвецам и манускриптам сосущей трубкой гладить корешки. И мыши... Мыши станут обживать, как стены собственного лукоморья, империю, покинутую молью, и под себя кроить-перешивать. Пространство развернет, как зев часов, материю бумажного запаса, и перепонки вырастут на пальцах у некоторых из его чтецов. И ноты сами зазвучат с листа, а книжный шелест обретет телесность... Но выцветает [рачья] темнота без шороха пружин и пенья лествиц!.. И мыши заведут себе кота... Памяти Г. О. У Юры кожица на пальцах красна; Глаза икринками слипаются со сна: он лазал по деревьям, знамо, весь день. А папа Вова ждет от мамы вестей. Ему расчеты не даются никак; он держит мамочкино блюдце в руках. – Чего там смотришь без конца всё? Чего? – Смотри на донце, не касайся его! Там явь нечетка и туманна у дна... Смотри, сынок, там наша мама одна. – Она оттудова вернется сюда?! – Смотри, сынок, на дне колодца вода. Пойдем, родной, воды наносим, очаг займем – войдет и сразу спросит: «Где чай? Я из краев дремучих вышла – из тех, где леший под ногою шишкой хрустел, в глаза мне брызгал капель сонных... А лес в рот выжимал мне сок из темных небес; пар поднимался – дух поджарый земли; кисель густой, белок – лежалый с зимы – сводил мне ноги, как клещами, в ледец... Но я вернуться обещала – я здесь. ...Так все туманно и нечетко в лесу! – Дрожит и сок небес течет по лицу. – Я словно пребывала долго во сне, в бреду. Я никуда теперь от вас не уйду!» ...А Юрочка вот-вот настигнет у дна, где молкнут часики и тихнет шум дня, Лесное Царство и веснянку лесных рогатых тварей – как изнанку весны; где жизнесмерти зреет семя – глубин... И Дом, где Юрочка был всеми любим; где отрастают листья-тени у роз, где корешочком, как растенье, он рос, как поднимается над крышей трава – чтобы когда-нибудь услышать слова: «Вот Дом для будущих лишений, смертей. Он весь в твоем распоряженье – владей! Пусть будет он ответным словом на зов, причин причиной и основой основ; в твой первый шаг слепою верой – ничьей, последней мздой, единой мерой вещей... Здесь свое семя молодое начнешь. Здесь что посеешь – только то и пожнешь. (Над Вечной жизнью наблюденье вершить – над мифологией падений с вершин.) Здесь творчества вкусишь мгновенную дрожь... И здесь когда-нибудь наверно умрешь...» ...Спит Юра. Часики чуть слышно идут. Как пузо, небосвод над крышей надут. Ночь паклит в час по чайной ложке наш Дом... «Знать, скоро девочку в картошке найдем. Знать, будет Юрочке сестренка, мне – дочь: Уже послал за ней смоленых ко- ней дождь! Недаром на ветру крепился наш лес – довольно он за ночь напился небес!» – И папа из подсохших досок, среди вещей и книг, себе гнездо соорудил. Он тянет кипяток из блюдца – в себя; c ним вместе Юрочкой любуется ЗЕМЛЯ. Во мне шевелится янтарь сухих платановых волокон. И сразу – новая деталь: гематоген больничных окон, минтай бескостный, тубус-кварц, фигурки в пате, как опята, и собеседник – Розенкранц ли, Гильденштерн – в пижамке мятой – мне в печень самую проник... Он рот полощет марганцовкой и ложкой чайною язык скребет, чтобы звончей им цокать. – Переходи! – хриплю в ответ... Но чувствую: сейчас наверно весь этот желто-красный цвет тебе исторгну на колена. Рассматривая Сад на свет, монгол, ровесник Зороастра – что было, чего нет, и сверх того – что на экране красным подчеркнуто (а лучше бы и вовсе вычеркнуть к лишаю!), – я дни срезаю, как грибы, и ничего не исключаю. Вот лучшая из дочерей земли на мешковине кротко сидит: в изножье сельдерей, райхон и венчики укропа. Мне веет запахом страны, куда плыву, но не причалю, где сны светлы, глаза черны – я ничего не исключаю – а воздух зелен, как река и разветвлен, как слух растенья, и испещрен, как мотылька полет упругим средостеньем. Мне эта девочка лицом напомнит многие печали и сны. Потом... А что – потом? Я ничего не исключаю. На свет рассматривая ночь, пойму: есть порох, нет порока. Она окажется мне дочь, зачатая в Стране Укропа. Где Улан-Батор, друг степей, я на руках ее качаю. Сны отпущаеши... Теперь. Как и в Начале. Яне «Мы идем в школу с хорошей речью!» – Так было написано в моей виньетке. И на самом первом выпускном вечере, когда дети пели: «До свиданья детский сад – / Все ребята говорят...» – штурмом взятая буква «р» горосира чудо как правно; и, одаренные еще одним звуком, мы были уверены, что уж теперь все-все ночные Ожилы3 сами уснут и уж больше не оживут, и уж больше мы не будем лишними... А там, глядишь, новые звуки подрастут в кнопках и клавишах аккордеона, в промасленных канифолью связках кеманчи, в древесных раковинах комуза и рубаба... «Музыкальный инструмент» – ведь это не просто идиома: с его помощью люди, жившие в малорослых глиняных домах, словно шкатулки, отворялись и начинали звучать, и выползали, как крабы, на середину улицы (дети крупой высыпали) – вот что творили с ними звуки истошного карная и высокопарной дойры. Гундосый ------- • прострочивался ритмом, и страшно подумать, в какие тайны, в какие дымы он обещал посвятить, какие просторы были предвкушены и почти что зримы: просторы, окрашенные в цвет сгущенного молока и лимфоузлов, кирпичных сердечек и чердачной муки, девчачьих лодыжек и дымных лепешек, оставленных марширующими коровами; а еще – саранчи и пневой трухи, подожженной красными муравьями, жуками-носорогами... О, это были – тум-ля-ка-тум – всерайонные гульбища, свадьбы, и лично мне они сулили гораздо больше, чем «молодым»4: свежевание барана, чье внутреннее устроение тем паче впечатляло, чем беспощадней жалость мое сердце высвобождало, как орел печенку известного по мультику титана, – кроме того, возможность долго не ложиться, а после – под открытым небом сон... И вот теперь, когда нет со мной моего аккордеона, нет со мной моего карная, нет свадебного шествия, нет дерева, с которого я мог его наблюдать, нет зелени – такой зеленой, что и не бывает... Нет карябаемой солнцем пластинки – иссиня-синей, как воронка времени – и зрению уже не будет насыщенья ни этим цветом, ни многими другими, ведь время, как известно... ...Теперь, когда чудовища похлеще прильнули к стеклам – нет им числа, нет имени, – а слух и обоняние как в воду погружены... Так вот, теперь хочу спросить: что он мне дал, тот, чудом обретенный (чья буква, словно перышко, парила, как головня, дышала), что он дал мне – тот откровенный сокровенный ЗВУК? 3. "А я – Ожил! Я голову сложил на плахе бытия..." 4. Те, подчас, знакомились едва не за свадебным столом... Почему свист в ушах как летит мое время? – говорил пред смертью поэт. Почему воздух севера вреден? – мне, южанину – вот и ответ. Ты меня еще помнишь, Аби? – вот начало единения жизни и не... Отчего мое будущее, что гречанка за шитьем, и у ней под рукой не растет, а как век, убывает полотно?.. Отчего мочи нет как грустна эта женщина, что считает на затылке моем белый цвет?.. А другая ласкает меня, как когда-то мне приснилось (ты видишь?..), – слюна между нами повисла: то сладкая вата из другого, недетского, сна... Ты ко многому там, в своем НЕ прикоснулась кожей, родинкой на носу... ...Отчего этот миг неприступен, и сырость держит нас на весу? Эта женщина непостижима, как память. Значит, помнить – не значит иметь? Расскажи мне, Аби, отчего это падать для нее означает – лететь?.. Будто пчелка (ты помнишь?..) застряла в прическе в нашем общем замедленном сне – где доныне по петельке, по крючочку распускается свитер на мне... 2. Ты единственная, кто вязала для меня в этой жизни носки из верблюда и хлопка, из катышков солнечной пыли под кроватью. И не было мягче половицей скрипеть для ноги по ночам на балкон мимо елки – в дому, где мы жили. А потом, когда падала хвоя – приходили цветы и шмели, – Главный Угол в дому пустовал; ты бросала вязанье... Если ж куклы, собачки и мишки в этот угол зачем-то не шли, ты охотно сама становилась туда «в наказанье». Ты стоишь. Я молчу. Ком творожный я глотаю. А следом еще... Дай-ка я расчешу, дай обдую с волос твоих зиму – я плести их уже научился... И покуда ступням горячо, посмотри: может, я еще жив, не пускай меня в землю. Е.Р.
1. В Ангарской деревне, у самого края, Где крепь Аввакумова сторожевая: Как два медведя, сокупленьем грозя, Растут — так она разувает глаза; И что она видит: у самого края, Закат и скольжение перемогая, Танцует поэт — и келейник, и наг, И цезарь, и шутарь, и чёрт, и моряк. Он не человек. Он танцует, как пишет. Скоромная снедь и нейтронная пища Прогнозов, анализов, снов и легенд — Он слова объект и музыки агент. Дрожащая тварь или право имеет, Он чушь, он и порет, и чешет, и мелет, Бормочет, камлает — о том, потому, Что все человечное чуждо ему. Он не одинок: под ним кости и кости Сосет и ласкает густеющий Коцит, Полощет различной своей глубиной, Из душ не запамятовший ни одной. Но кости живого его — это в горле Двуногих царапина, в коже двугорбых Прокол, на плече двуязыких ожог. Он не одинок. О, как не одинок! Да здравствует сон! И да царствует разум! Поэт убивает двух демонов разом, Когда начинает свой танец немой, Природе бросающий вызов самой. Во-первых, он память меняет на то, что Не свет и не звук, но точнее и тоньше; И тьма с тишиною, и жизнь неживая Тогда отступают — у самого края. …А в третьих: закат и круги на воде. В медвежьей дыре. Или Бог знает где. 2. Пока не требует поэта… Таково всеприятье, таково удивленье… Что чужие романы — заразное веянье. Что нале, что напра — необъятен и щур, я, продукт отчужденья, движенья, броженья, я — великая шельма, я — чур меня, чур! Я наверно без запаха, шороха, чувств… Я — не я, меня нет. Новой жизни скелет, я подобным лечусь. Любодей и отшельник. Мастер щелок и шеек. Собиратель ресниц, потребитель медуз. Таково положение, что пораженье — мне наверно единственное утешенье. Что высокая грусть и глубокая жуть одновре- и единопространственны суть. Что мне — чей ни будь суд?! Но в кремневой ловитве, Но в светящейся битве за единоутробное сну и молитве существо — назови его бог или сло- во — туточки я, как на грех, как на зло, уязвим, потому заострен до предела; тут аз есмь, потому содержанье и тело неразлучно друг в друге решают свой путь. Се — великая тайна и страшная чудь. Слово видимо смертно, и — вот его тема. Что глядишь: обознался? Ничуть. |
|
  | |
